Гоар РШТУНИ

ЗАПОЗДАЛЫЕ
ОТКРЫТИЯ…

Рассказы

ВТОРАЯ ВДОВА

Сосед со второго этажа оказался художником. Хорошо рисовал, видела я
его картины у них дома, но в основном он иллюстрировал книги. Синегла-
зый, с мягкими манерами и правильными чертами лица, Нанушян казался
даже красавцем рядом с женой. Жена Клара была невообразимо некрасивой,
каждый раз, глядя на неё спереди и сзади, я размышляла над сюрпризами
судьбы, которые заставляют таких красавцев жениться на таких дурнушках.
Например, внешне мы с мужем были немного похожи… Никаких придирок!
С моим отцом – врачом, художником – подружился сразу, сблизила их любовь
к цветам. Мы ведь до этого жили в саду, и отец отвоёвывал кусочки придомовой
территории у мечтавших о гаражах диких горожан-пролетариев, не видевших цве-
тов на грядках, сажал цветы, поливал, одышливо уминая землю вокруг. А утром
высокий, грузный пенсионер чуть не плакал над вырванными с корнями саженца-
ми. А Нанушян писал картины с цветов, и потому тоже испытывал интерес к ним.
Цветоводы накупили саженцев и рассады, стали дежурить по ночам. На-
конец на пятую ночь застигли каина. Он оказался соседом с третьего этажа,
расчищал площадку для своего драного жигулёнка. Он и сейчас стоит, этот
жигуль, зажатый между стенками всё-таки возведённых гаражей – ни войти,
ни выйти, стоит и ржавеет.
А их нет на свете давно – ни моего отца, ни соседа-художника, ни каина.
Кое-как отвоевали они свой питомник, и виноградные кустики пышно разрос-
лись, блестящие, кисловатые на вкус стебли поползли по тарме, и робкие саженцы
прижились… Кроны этих, теперь уже могучих, деревьев давно взлетели вверх, к
пятым этажам, и шумят в обнимку с родным арабкирским ветром… А от цветов
практично и предательски отказались – всё равно сорвут, проходя мимо…
Клара дружила с моей мамой, хотя регулярно заливала потолок кухни и
санузла разными своими стоками и, спускаясь к нам, долго и слезливо изви-
нялась. Мы понимали, что они ждут денег за хорошую книгу ещё с заселения,
чтобы поменять дырявые трубы, и по-добрососедски терпели.
Из дочерей ни одна внешностью не пошла в отца, больше в мать, но всё
равно замуж потом вышли. Как говорила моя бабушка, дырявая бусинка на
земле не заваляется… Кстати, почему-то эта пословица не распространяется
на толпы старых дев.
А Клара пришла как-то утром, ничем нас не залив, и стала всхлипывать на
кухне. Оказалось, Нанушян переехал жить к себе в мастерскую. Мама даже
не всплеснула руками – почему-то она предполагала. Да и тётя, портниха, си-
туацию объяснила по своему портновскому разумению: такая толстобёдрая
фигура, а он всё-таки художник!
Мы ей пододвигали кофе, успокаивали, а она время от времени повторя-
ла, что всю жизнь, кроме него, никого не любила, всю жизнь ему посвятила.
Я тогда не знала, как часто такое бывает: посвящаешь свою жизнь, посвяща-
ешь, а они скок – и в сторону…
Клара плакала, между всхлипами рассказывая, как она его любит и какой он
на самом деле хороший, умоляла маму поговорить с ним на предмет возвраще-
ния. Мама тут же согласилась, ибо, как домком, считала, что она имеет право и
даже обязана заботиться о моральном облике нашего шестиподъездного дома.
Но оказалось, что дело зашло слишком далеко. Как это часто бывает, Кла-
ра сначала рассказала не всё. С каждым приходом по утрам выяснялись но-
вые подробности, мама совсем запуталась. У Нанушяна от этой «грязной
проститутки» родился лакот! То есть сын, он был «лакот», то есть щенок, и
«бич», то есть незаконнорожденный. Мама, хоть и педагог весьма строгих
нравов, стала чисто по-житейски успокаивать, объясняя, что сын тоже нужен
художнику, пусть растёт себе, ведь он не разводится, за квартиру платит, на
еду даёт, девочкам всё покупает…
Однако настоящий гром разразился чуть погодя. Клара ходила к гадалкам,
наводила порчу на эту «грязную, грязную, дальше слов нет», привораживала
к себе, потратилась немерено. В результате порча тоже запуталась и… обер-
нулась против мужа самой Клары, бедняги Нанушяна!
У художника обнаружился лейкоз. Или лейкемия. Какая разница, если
приговор? Клара теперь рыдала вполне легитимно, все его жалели, впрочем,
бедная женщина и сама действительно искренне жалела любимого, может, о
той разлучнице и вовсе позабыла при таком ужасном диагнозе!
Художника увезли в больницу.
Клара день и ночь моталась туда, тёрла на соки морковку, петрушку, бегала
в церковь молиться… Врач утешал, мол, вылечится, во Франции ведь лечат.
А художник, похудевший, бледный и слабый вернулся всё же домой, о чём
и мечтала его законная жена…
На солнце Нанушян не выходил, лишь вечерами спускался к лавочке у
подъезда, поливал цветы, перекидываясь с отцом вопросами о состоянии
своих анализов. И, конечно, умер. Денег на Францию у них не было, а то по-
жил бы ещё немного. На похоронах Клара билась в истерике, человеку едва
минуло сорок лет, молодой, соседи, конечно, сочувствовали… Красивых все
любят, даже не осуждают за то, что на две жены живут. Под квартет с клар-
нетом отправили художника в последний путь…
А там, на улице, во время похорон мама глазами показала на стройную,
красивую, очень породистую женщину, которая стояла на противоположном
тротуаре, опираясь на капот машины.
– Это она, Циала.
Присмотревшись, я заметила, что женщина беременна…
Как поёт Вероника Долина:

Была ещё одна вдова
В толпе гудящей.
Любовь имеет все права
Быть настоящей.

Клара так и не сняла с себя траурной одежды, грузинские армянки носят их
долго и скорбно, почти всю жизнь. Циала так и не вышла замуж. Но у неё росли
синеглазые погодки, удивительно похожие на отца, красавца Нанушяна… Мама,
как всегда, обнаружила общих знакомых и была в курсе личной жизни Циалы:
работает, всегда элегантно одета и неплохо выглядит, чуть ли не счастлива…


Ведь ей остались сыновья,
С его чертами…

НЕПРАВИЛЬНАЯ ОРЕШИНА

Красивое село Апна, особенно, если с запада смотреть. Красоты невероят-
ной! Каждый день здороваешься с горой Аралер, повернёшь голову – вот он,
красавец Арагац! Все четыре главы – в снегу, не в снегу – всегда хороши! А как
благоухают склоны Арагаца! Жёлтые ковры, лиловые ковры, потом снова жёл-
тые… ветерок пригибает горный ковыль, серебром несёт вдаль… А если под-
няться к вершинам, увидишь на траве островки снега, правда, Варуж давно туда
не поднимался, с ума сошёл, что ли, не турист же какой. Но проходившим тури-
стам и кров давал, и таном поил, а те, закатывая глаза к небу, рассказывали, ка-
кое озеро там видели. Сейчас их мало, а вот давно, лет двадцать–тридцать назад,
отбоя от этих туристов с рюкзаками за плечами не было, всё просили проводить.
Дом у Варужа большой, хороший двухэтажный деревенский дом, на троих
сыновей рассчитан, да вот ни один из них в селе не живёт. Старший в рай-
центр переехал, средний на Украину подался за дядей, а младший – в Россию,
лучше всех устроился. Скоро машину купит.
Придел большой, еле управляется, скотина… работы двум снохам много до-
сталось, и жена, поди, ни на минуту не садится… Сыр, масло – всё сами делают
и продают. Пасеку недавно завели, мёд на горных лугах ароматный, чабрецом
и клевером напоенный. Из города за ним приезжают, целебный, говорят.
Хорошо в горах, соседи, как родственники: сто лет рядом живут, в гости
ходят, детей растят. Ещё деды их соседились…
Вот только Тевос явно умом тронулся – судиться вздумал. С хворостинкой за
скотиной на выпас вместе бегали, в школу вместе ходили, детей переженили за
одним столом, даже забор между ними лишним казался. Да вот, поди ж ты, про
суд вспомнил, думает, если племянник в районе работает, так ему всё можно. А
орешина у них ещё с дедовых времён стоит, криво стоит, вся к соседу поникла,
неправильно растёт, все плоды в тот огород. Но это его, от деда, орешина! При-
шлось межевать заново, кабастр какой-то снять, сказали, надо забор узаконить.
– Тевос, ай Тевос, совесть имей, на моей земле орешина стоит!
– Ай Варуж, как тебе не стыдно! На мою землю ветви клонятся, полсада в
тени держат, посадить ничего не могу! На моём заборе ветви лежат, у тебя
только ствол, и то кривой, ты же помнишь, отец этот забор поставил, когда бухгалтером немного поработал, орехи падают на мою землю, всю войну
этими орехами дед семью кормил, вёдрами, отец рассказывал, собирали!
– Ай Тевос, стыдно тебе должно быть, помнишь, ещё в школе ты пригибал
ветви, вязал к рогатине, чтоб с вашей стороны больше росло!
– Я не помню такого, а ты забыл, как в нашего пса Толбаза камнем попал?
– Слушай, Толбаза давно нет, околел, ты зачем его путаешь? Я же в тебя
целился, забыл, как ту Сируш хотели сосватать за моего сына, а она гулящая
оказалась, видели в городе с трактористом из Арагюха!
На шум люди подходили к забору, соседи умолкали, назавтра всё начиналось
сначала, с вечера старики напрягали память и с утра начинали напоминать:
– А ты вот забыл, не иначе, скрылоз у тебя начался, рановато, ещё вось-
мидесяти нету…
Наконец догадались или кто-то надоумил – съездили в районный суд.
Судья долго слушал препирающихся старцев, пожевал жвачку и, отгоняя
мух, позвал секретаря:
– Напиши, чтоб землю замерили, в кадастре заверили, там разберутся.
В кадастре разобрались. Долго ли? Деньги забрали, каким-то пистолетом
пощёлкали, план составили снова, как будто земля перевернулась и что-то
поменялось. Выдали новёхонькие свидетельства. Старики долго вертели этот
всемогущий план, а орешину ни на чьём плане не смогли найти.
Не обозначена эта самая бесхозная орешина. Прямоугольник, дом, сарай, а
деревьев нет, голый генплан. Нет у них закона на каждое дерево генплан рисовать.
Опять пошли к судье, а судья больше не жуёт жвачку, кричит на них:
– Вы мне надоели! И урожая никакого не будет, все мои абрикосы помёрз-
ли, персики градом снесло, а тут вы!
– Ай гражданин датавор, гражданин судья, твой дед помнит моего отца,
и твой отец всё видел, как мой отец во время войны на выручку с продажи
плодов этой орешины кормил нас, своих детей. Я тоже хочу это право иметь,
раз оно ещё с войны было… И у меня внуки есть, и мне деньги нужны, хоть
войны давно нет, а всё равно худо живу! И эти деньги за орехи я бы на корм
скотинке потратил, у жены давно обувь сносилась…
Судья недовольно морщился, вспоминая свои бесплодные в этом году де-
ревья, а вот Варуж, услышав, что у жены Тевоса давно нет обуви, тут же
вспомнил свою Арегназ. Неужели он её без обуви оставил бы, святая была
Арегназ, так рано ушла… Расчувствовался…
– Слушай, Тевос, что ты захныкал опять? Никто у тебя эти орехи и не ду-
мает отбирать! Собирай, продавай, если урожай будет, как твои отец и дед
собирали, я поливать обещаю! – неожиданно сипло распорядился Варуж. –
Покупай что хочешь на эти деньги! Расписку даю, вот судья, вот я, вот ты! –
потыкал Варуж во все стороны, будто там ещё кто был.
– Как это? Значит, все орехи мне? Со всего дерева?
– Да, да, со всего дерева! – крикнул Тевос, решив, видно, что орехи может
купить у соседа по сходной цене. Всё дерево – тебе, все орехи – тебе, а зем-
лю мою не трогай. Земля моя.
– Э, Варуж, что ты мелешь? Как это – земля твоя, а дерево – его? Так не
бывает. Дерево растёт на земле, земля твоя, значит, и дерево твоё!
– Нет, дарю я ему это дерево! Немного листьев сорву, от моли в гар-
дировку положу, дело говорю: дарю! Дарю! И от имени внуков тоже дарю,
дай бумагу–
подпишу! Но только дерево и орехи. А землю я не имею права дарить.
Земля эта от деда досталась отцу, от отца – мне, от меня внукам
перейдёт.
Можно сказать, кровь какую-то пролили…
– Варуж, что-то ты не договариваешь, даже не знаю, благодарить или
нет, – растерянно пробормотал ошалелый Тевос.
Но Варуж договорил:
– Вот когда эта орешина засохнет, моя земля опять мне останется, никуда
она не денется…
Тевос пошевелил губами, что-то хотел сказать, но вместо этого хитро
улыбнулся:
– Хорошо, Варуж-джан, орешина триста лет может жить, а там, глядишь,
или осёл, или хозяин осла…

ЗАПОЗДАЛАЯ РЕЦЕНЗИЯ

Человек со старинным именем Поликарп жил со взрослым сыном в тай-
ном ожидании, когда тот женится. Но сын не спешил. Заводил бабёнку – за
порог не пускал, сам ходил в гости. Отца он стеснялся.
Как водится, с горя или тоски (да и одиночество располагает), родитель стал
прикладываться, однако одумался вовремя, вспомнив, что с сердцем не все благо-
получно. Дачи не было, бездельничать Поликарп не умел, сел за старую машинку,
на которой когда-то печатал диссертацию, и стал описывать свой скучный быт.
Машинка стрекотала, Поликарп молодел. Литератор-дебютант в этом возрасте
обычно начинает с биографии. А вспомнить за столько лет было о чём…
В детстве его звали Карпушкой, чуть подрос – уже Зиновьев, одноклассни-
ки упростили фамилию – звали Зиновий, а чаще – Зин.
Зин был великим математиком. Он умел вычислять, когда кого вызовут к
доске. Вуз выбрал инженерный, попал после распределения в НИИ машино-
строения. Там и женился.
На каждой странице Зиновий аккуратно описывал год своей жизни, инте-
ресной и не очень, правильной или неправильной, исписал шестьдесят пять
страниц, закрыв на грустном месте в своей простой и обычной человеческой
жизни: «С Костиком мы остались одни».
На тридцатой странице Костик, которому стрёкот допотопного и чужерод-
ного механизма мешал заснуть, отдал отцу свой ноутбук, научил нехитрому
Ворду, и, опробовав преимущества компьютерного набора, Зиновий больше
к машинке не прикасался, на всю жизнь полюбив поисковики. «Весь мир на
ладони…» – как пел Высоцкий. Зиновий был счастлив и нем, через интернет
ударился в историю, выписывал длинные списки исторических сведений, поми-
нутно жалея, что вуз выбрал не тот. А мемуары так и остались недописанными.
Он полюбил историю запоздалой и страстной любовью, стал писать исто-
рический роман с лёгким налётом детектива. Денег на издание не было, а то,
что было, жалел пускать непонятно на что, ибо тщеславием не отличался.
Написал и второй. В шкафу росли кипы распечаток в аккуратных папках,
Зиновий дописывал восьмой роман, теперь дошедши до Столыпинских ре-
форм. Каждый роман Зиновий подписывал новым псевдонимом, думая ког-
да-нибудь отобрать лучший. Да и с заглавиями долго возился: трудно выбрать
такое заглавие, чтоб читатель хоть на минуту остановился!
Костик снисходительно поглядывал на его занятия, не мешал, но и не по-
могал и даже не интересовался, чем занят отец. Главное, что мучило Зино-
вия, сын ни разу не прочитал ни одной распечатки. Родственники ждали, ког-
да блажь пройдёт, затем махнули на него рукой, из семьи только он получил
высшее образование и часто ощущал зависть с их стороны. Жена всю родню
взаимно не любила, гостей не жаловала, отчуждение с годами увеличивалось
и вместе с непониманием переросло в неприязнь, которая, как известно, до-
вольно заразная штука. После её смерти он и вовсе замкнулся.
Однажды в электричке Зиновий-Поликарп неожиданно встретил бывшего
одноклассника Антошу, тот рассказал, что «держит» издательство, печатает
всё – от буклетов до визиток, но любит больше исторические книжки: не-
сколько романов пошли хорошо. Зин чуть не подпрыгнул:
– Да я же пишу как раз историю!
Первая книга не очень обрадовала читателей, они её даже не заметили,
вторую и третью немножко разрекламировали, а дальше пошло как по маслу.
Книги хорошо продавались, о них стали писать, в поисковиках куча страниц
оповещала о Зиновии Крестовском, авторе многих исторических романов…
Стали узнавать, ведь на обложке был его портрет, правда, десятилетней дав-
ности, ещё Наташка настояла сфотографироваться в новом костюме, ку-
пленном по случаю нового тысячелетия.
Но Костик так и не прочёл ни единой его книги, читал чужие, смотрел
американские фильмы. Зиновий молча переживал и это, и то, что тот завёл
женщину с ребёнком, но жениться не спешил… Дом, семья – всё устарело…
Наконец, когда Зиновия наградили, он созвал родню, решив похвастаться.
Выпивка была принята на ура, а книги сиротливо ожидали печальной участи
быть унесёнными в пустоту. Все разошлись, так ни разу и не вспомнив о поводе.
Но, как заметил классик, можно иметь у ног весь мир и тем не менее не
производить никакого впечатления на родственников. Зиновий мыл посуду и
горестно размышлял о своей ненужной славе.
Кипы книг высились в обеих лоджиях, напоминая типографский склад. Зи-
новий уже не продавал, а дарил – лишь бы читали. Но писать не переставал,
каждый раз перед ним вставала новая тема и просилась на «обследование».
Он радовался как ребёнок, когда хвалили. Иногда рассказывал рассеянно слу-
шавшему Костику, как его книгу запросили из самой Англии, Болгарии, Румынии…
Иногда перечитывал рецензии и снова радовался. Тоскливо смотрел на созданное
в упаковках из обёрточной бумаги и очень хотел узнать, когда перестанет писать.
Однажды утром Зиновий не проснулся. Так и не узнал, что умер. И Костик
не сразу узнал. Костик ушёл на работу, не заглянув в отцовскую спальню, а вер-
нувшись очень поздно, опять не заглянул. И узнал обо всём на следующее утро.
Как-то Костик спросил пасынка:
– Ты читал те книги, что на балконе?
– Конечно читал! Мы по этим книгам про Распутина проходили и про царскую
семью… Хорошие книжки, у нас весь класс читает, я в школу столько отнёс!
Костик забрал по одной книге к себе в спальню и, бережно переворачи-
вая страницы, почти не вылезал оттуда, пока не закончил все. Много чего
узнал… Книги, оказывается, были написаны с юмором, с интересными вы-
кладками, смелыми обобщениями – словом, очень хорошие книжки. Вот бы
на премию отец догадался выставить… Может, такие книги мало кто пишет…
На душе было и гадко, и светло.

___

Гоар РШТУНИ. Член СП России. Переводчик, прозаик, поэт. Родилась в 1943 г.
Окончила химический факультет Ереванского госуниверситета, аспирантуру при
МГУ, кандидат химических наук. Автор стихотворных сборников «Звенит струна.
Стихи разных лет», «Гроздья ягоды винной», «Притихшие бури», сборников прозы и
переводов «Невыдуманные истории», «Бабушкины пословицы».

Author: admin_zvezda

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *