Зоя ТУМАНОВА

МАРТ
Поэма

Посвящается А. Б.

…Читала у какого-то фантаста
(Он, судя по всему, предерзкий малый,
Враль, еретик эпохи НТР)
О том, что смерть живому не присуща,
Что ничего на свете не проходит,
А остается с нами, пусть незримо,
В материю иную воплотясь;
Что лишь схватить осталось, изловчившись,
Витающее в воздухе открытье –
И зазвучат былого голоса,
И мы увидим прошлое – сквозь Время.

А впрочем, если буквализм наивный
Отбросить прочь, то в этом что-то есть.
Живёт ли мастер – в мастерстве своём?
В творенье мастера – душа живая?
Взгляни на Адельхайд*. Как будто нынче
Она ещё прекрасней, чем всегда.
(У женщин дни удачные бывают.)
Открытых плеч жемчужное мерцанье,
Рот лепестковый, на атласе блики
И гладкий шелк зачёсанных волос.
Ещё? Глаза, светящиеся смутно
(Так светит солнца луч за облаками).
Сейчас вся тишина её с тобой,
И гордость тоже, – и она в подмогу
От мира скрытой гордости твоей.
Овал холста, и дерево, и краски…

Живет в творенье мастера душа
(Не зря, наверно, двое написали
О таинствах портрета – украинец,
Держащий длинный нос наискосок,
И денди с орхидеей в бутоньерке
Со славою эстета, с тёмным прошлым).
А заешь, и ко мне порой приходят
Смешные, еретические мысли.
Вот, например: а вдруг литература,
Та выдумка, что соткана словами, –
Реальность?
И реальность бытия?
Подумай сам: который век на свете,
Не старясь, не глупея, не ленясь,
Живёт небезызвестный датский принц,
Живёт – и задаёт свои вопросы,
И каждый век – на них ответов ищет…
(Найдутся ли когда-нибудь, бог весть.)
А девушки? О, сколько гибкостанных
И тонкоруких, сколько глаз газельных,
Беспечных уст и ямочек на щечках,
Волос, волной струящихся на плечи,
И душ, стремящихся к огню и свету, –
Погасло, отгорело, позабылось!
Ни имени, ни признака, ни звука…
Но та, которую зовут Наташей –
Капризница, графинечка, Ростова,
(Уж сколько лунных промелькнуло вёсен!)
Сидит, руками охватив колени.
Ещё порыв, ещё одно усилье –
Взлетит!
И так она пребудет вечно,
И в ней все те, которые ушли.
Так что же – выдумка, а что – реальность?
Весенний день мне вспомнится,
Зелёный,
Как водится.
Дорожка в пятнах света
Стелилась леопардовою шкурой…
Слегка мерцал под сводами деревьев
Аквариумный изумрудный свет,
И люди проплывали, словно рыбы,
С неторопливой важностью.
Портфели
Чуть на отлёте, словно плавники.
Я шла, а день рассеивал вниманье
По влажным травам, жёлтому песку.
И вдруг оно собралось в острый фокус:
В толпе идущих что-то мне сверкнуло,
Как будто бы осколочек стекла,
Поймавший солнце средь камней бесцветных.
И я подумала: «Идёт мой друг».
Мы встретились, как мячик, перебросив
Друг другу незатейливую шутку.
Не помню уж, о чём, да и не важно.
Ведь значили тут вовсе не слова,
Под спудом их шёл разговор неслышный,
И смысл его примерно был такой:
– Живёшь?
– Живу.
– Несёшь своё служенье?
– Несу, как ты.
– И радуешься жизни?
– И радуюсь.
– Ну, что же, в добрый час…
Забавный разговор, немного детский
Для лиц с законченным образованьем
И с положеньем в обществе, не правда ль?
Наверно, всё-таки живёт во мне
Смешная лупоглазая девчонка
В носочках белых, в туфлях на резине,
Что собирала всех ребят двора
И сходу им выдумывала сказки,
И было слушать – слаще беготни,
А это ведь немало, согласитесь!
Да и в тебе живёт тот тихий мальчик,
Приметно смуглый и черноволосый,
Застывший над стекляшками цветными,
Над радужной и радостной загадкой
Простых законов преломленья света,
Весь истомленный противоречивым
Извечным человеческим стремленьем
Клад отыскать – и тут же закопать!
…Вот так здоровается детство с детством.
Ведь ничего на свете не проходит.
Проходит только время.
Как летит!
Казалось, что запас едва лишь почат,
Всё впереди – и разговор неспешный,
Не как обычно, меж двумя звонками,
И светлый смех, и новые рассказы,
И замыслы, и в горький час сомненья –
Надежное подставлено плечо.
А впереди – одно прощанье только.
(Словечко тёплое, рукопожатье,
И кто-то – в дверь, и телефон…
– Прощайте!)
Как сделать мне, чтоб ты не исчезал,
Чтоб рядом был, когда тебя не будет,
Чтоб жил для тех, кому не доведётся
Застать тебя – таким вот, как сейчас?
Чтоб ты и сам, в минуту недовольства
Собою, или просто в настроеньи
Дурном, иль осердившись почему-то,
Не повторял угрюмо и упрямо,
Что нет в тебе хорошего нисколько,
Что «это всё – лишь видимость одна».
(Что «это всё»? Давайте разберёмся!)
Я не художник. Холст шероховатый
Не станет от руки моей и кисти
Блестящим зеркалом, где отразится
Лицо твоё – и в нём твоя душа.
Слова – вот всё, чем я владею в жизни.
Словами только и могу поведать,
Что был ты легконогим, как олень,
Взлетал со стула, словно невесомый,
И лестницу одолевал вприпрыжку.
Глаза смотрели строго и серьезно,
Крыло волос так плавно набегало
На ясный, твёрдо огранённый лоб,
Светящий смуглой матовостью кожи;
Черты лица прочерчены так точно,
Такая четкость в них и соразмерность,
Как будто вот таким лицо задумал
Господь – при сотвореньи Человека
(А после, при серийном производстве,
Случались от проекта отступленья,
Не слишком строг небесный ОТК –
И в наши дни такие лица редки).
Но дело вовсе и не в красоте.
Поэт был, Заболоцкий, вопросивший:
«Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?»
(Старик, конечно, знал, но притворялся…)
А может быть, и не огонь, а свет?
Свет доброты, светящий чисто, ровно?
К своим быть добрым – велика ли штука?
Узбекскую пословицу припомним:
«Мой беленький», – грачиха называет
Кусочек сажи, своего грачонка.
«Мой мягонький», – ежиха называет
Колючий шарик, своего ежонка.
Твоей же доброты – на всё хватает.
Нигде и никогда я не встречала
Такой доброжелательности к людям.
Какой-нибудь поспешно испечённый
Явился кандидат – его встречают
Такой улыбкой, что и он светлеет,
Надутость кандидатскую отбросив,
– Пробилось человеческое в нём.
Друзья, друзья. И каждому:
«Родной мой!
Куда пропал, что долго не бывал?»
Не зря тут шутят: «Очередь, конвейер!»
Не умолкает телефонный звон…
А женщинам, – к их слабости извечной
Так нежно снисходя, – словечко лести,
Иль, выразить изящней, комплимент,
Приятная неправда, та, которой
Так хочется поверить иногда!
Словечко лести, экий пустячок!
Она ж поверит – и идёт, как будто
Несёт её ковровая дорожка
И яркое звучание фанфар!
Я помню, как гнала тебя тревога,
То в комнату, то в коридор метала,
Когда пропал племянник.
Как в глазах
Пылали гнев и горе, и надежда,
Привычной сдержанностью прикрываясь.
…А кто-то там обидел старика.
Профессор он, седой и одинокий,
Смешной и неухоженный.
Знакомый.
И с тем же пылом – на его защиту
Бежишь – людскую чёрствость раздраконить!
Иль, может быть, для видимости только?
Но много ж этой видимости, если
Её хватает на десятки лиц.
Хватает и для женщины одной,
(В поре осенней – и с неровным нравом),
Которую судьба не искушала
Ни женским счастьем, ни удачей лёгкой,
Весьма при этом щедро одарив
Прискорбным неуменьем защититься
От пошлости, и глупости, и злобы…
Хотя, конечно, коль тебе поверить,
Открытым ты и преданным, и чутким,
Растроганным и трепетным бываешь
Из чисто деловых соображений,
Что ж, дай бог каждому – такого шефа!
Люблю тот миг, когда ты приглашаешь,
Торжественно-сияющий, как люстра,
Полюбоваться обретеньем новым.
Футлярчик ли тиснёного сафьяна,
Коробочка, ларец из кипариса, –
Ты держишь их, как бабочку за крылья,
И открываешь, словно чародей,
Готовый щедро поделиться чудом.
И в самом деле, разве не чудесно,
Что ничего на свете не проходит
И навсегда нетленна красота?
Ты в мире удивительном живёшь:
С тобою разговаривает Время.
Века перекликаются с веками.
Надменные монеты повествуют
О странствиях своих; старинной сабле,
Наверно, вспоминается в тиши,
Как было весело взлетать со свистом
И как податлива людская плоть.
Награды, знаки, ордена былого –
О, сколько воспалённых честолюбий,
Интриг, подсиживаний, вожделений!..
И Адельхайд прекрасней, чем всегда.
Каким упорством собрано всё это!
Монеты, книги, ордена, картины,
Каким волненьем, страстью и трудами!
Как истово несёшь своё служенье –
Чтоб цепь времен текла, не прерывалась!
Ты скажешь: «Хобби услаждает жизнь».
К словам высоким, к похвалам любым
В тебе я замечаю нетерпимость.
Чего греха таить, присуще смертным
Стремленье выделяться вон из ряда.
Нам мало уважать себя. Нам нужно
Прекрасно выглядеть в чужих глазах.
(Особенно, когда глаза прекрасны.)
И, всяк по-своему, да повернётся
Блестящей, казовою стороной.
Всяк – но не ты. Тебе чужда рисовка.
Порой без всяких побуждений внешних,
Меня в остолбенение ввергая,
Чтоб ценного работника привадить.
Вершишь себе жестокий самосуд
И на себя надежд не возлагаешь.
Так трогательны – детская открытость
И рыцарственно-строгое молчанье
О всём заветном, самом дорогом…
Лишь фраза – «Там, где я теперь живу…»
Вот всё, что сказано о «личной жизни».
А впрочем, я пишу ведь не икону –
Лик ангельский, и проволочный нимбик
Над маковкою круглой, как яичко.
Ведь даже и в иконе настоящей
Просвечивает воля и характер,
В такой, как тот архангел Михаил:
И чувственность – в изгибе пухлых губ,
И в густобровьи – тихая суровость.
На лицах статуй мрамор безупречен,
Ни пятен, ни морщин, ни выраженья…
Но несравнима с ним живая прелесть
Лица, пускай в загаре и веснушках,
Простого человечьего лица.
Итак, взглянуть нам надо и на реверс.
…Да, что-то есть в характере твоём
От женщины.
Иль, может быть, от ветра?
Или, верней, от моря.
У морей
Бывают ведь приливы и отливы.
Иной раз так:
«Найду!
Пробью!
Исполню!»
Сияние в глазах, в движеньях – сила,
Энергия развёрнутой пружины,
И кажется, что мир переворотишь,
Смеясь и голову держа высоко!
А через день – что кукла восковая,
Как будто спать ложился в холодильник.
И тих, и вял; и не к чему стремиться,
И «каждому своё» – как щит от жизни,
Которая всё требует чего-то.
Нашёл бы, верно, психоаналитик,
Какой повинен комплекс.
Я ж ищу
По-своему – путём ассоциаций,
И к книжному наследью обращаясь.
Тебя порой, быть может, настигает
Несбывшегося зов?
(У Грина – вспомни…)
И вновь – виденьем – пальмы
Сингапура,
Китайская порхающая речь,
«Кейс-атташе», машина у подъезда?..
Морским приливом властвует луна,
Причиной этих взлётов и падений
Твои луна и солнце – лик любимой?

˂…˃

А может, виновата аллергия?
К засилью глупости самодовольной,
И к дутой славе, и к надутой спеси?
К цинизму и корысти – аллергия,
И к наглости хвастливой – аллергия!
К речам пустопорожним – аллергия!
К нелепым указаньям – аллергия!
Еще быть могут тысячи причин,
Все веские.
Но есть – преодоленье!
Не зря ведь говорят:
«Кому так много
Дано, с того и спросится побольше».
А спрашивать придётся самому…
Так что ещё?
Да, вот: порой напрасно
Обходишься так с душами людскими:
Ревниво ты стараешься присвоить
(«Моё, моё!») то, что тебе не нужно.
Видна привычка коллекционера:
«Быть может, пригодится на обмен!»
Ну, словом, объективность соблюдая,
Ещё нашла бы кучу недостатков,
А толку – что?
Перечитавши в целом,
Я вижу: весь анализ многослойный –
Слова, слова.
Ещё одна попытка
Поверить алгеброй сиянье жизни.
Ещё хоть сотню нанижи на ямбы –
Не передать живого ощущенья,
Когда ты сходу в комнату влетаешь, –
Светящийся, прекрасный несказанно,
Одетый так, как будто у крыльца
Тебя ждет «Чайка» с кольцами и в лентах,
И с куклой, оседлавшей радиатор!
При всём при том – такой уж завотделом,
Упруго-собранный и деловитый,
Всё помнящий и к действиям готовый!
Бросаешь, как жонглёр, кашне и шляпу
И радостью взрываешься внезапной,
Смеясь и мне протягивая руку!
Как будто в комнате открыли ставни!
Как будто рушился весенний ливень!
Иль так: в глухую неподвижность зноя
Ворвался ветер!
Да ещё десяток
Сравнений подобрать – всё будет мало:
Ведь ты заходишь – как заходишь ты.
Какой же ты, плохой или хороший,
В чём видимость твоя, в чём суть твоя?
Ах, к дьяволу критерии и мерки,
Ведь «зелено златое древо жизни»
И листьями атласными шумит!
Веселый, равнодушный, неспокойный,
Всё ищущий и всё не находящий,
Отрада чья-то и мученье чьё-то,
Ты человек, не ангел и не демон,
Сиянье всех стихий, ты – человек!
И чтобы воссоздать тебя, такого,
Быть нужно богом или хоть Шекспиром.
…Вот всё, чем я пыталась отдариться
За то, что ты мне подарил так много –
Своё существованье на земле.
Не получилось.
Нет тебя – живого.
И всё-таки во всём, что я пишу
(Шумит бумажною листвою Время…),
Есть отблески от света нашей дружбы,
Есть отзвуки от наших разговоров,
Цветёт тобой подаренная радость –
И ничего на свете не прейдёт.
_______
_______

* Адельхайд – графиня Брюль, урождённая фон Кэтт, изображённая на живописном полотне (1852).

_______

Зоя ТУМАНОВА (1927–2009). Поэт, прозаик, переводчик, филолог, знаток средне- азиатских литератур, долгое время – председатель Ахматовского общества. Автор книг «Ласточка», «Ковёр весны», «Бактрийский горизонт», «Страда» и многих др.

Редакция предлагает своим читателям рукописный фрагмент поэмы Зои Александровны Тумановой.

ВСЕ СУЩЕЕ СЛОВАМИ ОБЛЕКАТЬ…

Имя ее, блиставшее на протяжении нескольких десятилетий – с конца 50-х до начала 90-х годов, – ныне, словно обволок сумрачно-зыбкий туман вре- мени, теперь оно незаслуженно почти забыто… И, может, сама ее поэтич- но-красивая фамилия – Туманова, – словно Туманность Андромеды, вроде бы и находящаяся рядом с нашей Галактикой Млечного Пути, но все равно остающаяся в дымке какой-то неразгаданной тайны, и предопределила это. Да-да, пожалуй, теперь уже стало ясно, что она – Туманова – была лучшей среди русскоязычных поэтесс Узбекистана своего времени. Ведь неслучайно уже ранние ее стихи благословила когда-то сама… Анна Ахматова! И нет, по сути, ни одного видного узбекского писателя, произведения которого не сверкали бы в переводах на русский язык этой замечательной поэтессы и прозаика. А книги ее – а их более полутора десятков – регулярно выходили в издательствах Узбекистана. Нам же, «звездинцам», особенно ценно то, что Зоя Александровна долгие годы была членом редколлегии, а также много лет заведовала отделом прозы редакции журнала «Звезда Востока».
И кажется, что все ее наследие опубликовано, но… как за стелющимся по земле туманом всегда в конце концов проглянут солнечные блики, и он, туман, все равно рассеется… Так солнечным лучиком явилась нежданно-не- гаданно в редакцию ее еще никогда не опубликованная поэма (написанная в середине 70-х годов от руки), в которой она делится своими размышлениями и о литературе, и о жизни, и о некоторых окружающих ее людях.
Туман рассеялся и растворился в воздухе, и вот она снова перед нами – живая, блистательная Зоя Туманова, во всей полноте своего таланта, и ее ровный, чуть нервно дрожащий почерк… И радостные блики солнца снова коснулись ее имени. И время то – семидесятые – будто снова ожило. И вста- ло перед нами. Туманова – как поэтично и красиво это звучит – Ту-ма-но-ва!
13 ноября ей исполнился бы 91 год. 
Редакция

Author: admin_zvezda

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *